Весна в Подлеморье
Семен УСТИНОВ, Байкало-Ленский заповедник.
Выйдя из сжатия горных склонов на равнину и несколько успокоившись, Томпуда перед впадением в Байкал приняла последний свой приток -- Тулунную. Равнина, пространство километров шесть шириной, носит следы сползшего когда-то в Байкал ледника, здесь много небольших калтусов, озеринок, участков густых лесных зарослей -- идеальное место обитания лосей в эту весеннюю пору. Судя по следам погрызов коры осины, они и зимовали тут.
Мне надо где-то в этих угодьях подобрать место для стоянки дней на пять и хорошенько обследовать условия обитания лосей и изюбрей. Лоси -- сравнительно недавние вселенцы в этих краях, уже на памяти эвенков Шемагирского рода, хозяев Подлеморья, они пришли с севера по долине Верхней Ангары и расселились по всему северо-восточному побережью Байкала, Подлеморью. Интересно, что эвенки, впервые увидевшие огромных бурых, почти черных зверей, договорились пока не добывать их, дать размножиться ("В одном мяса, как в четырех оленях!"). И лось размножился. Но он вселился в исконные местообитания изюбря, и между двумя представителями семейства оленьих дружбы не получилось. Начались конкурентные взаимоотношения, изюбрь, как более слабый, стал избегать местообитаний, захваченных лосем. Численность его стала снижаться. Изучая это явление, я предположил, что, по крайней мере, подгольцовый пояс Баргузинского хребта и его гольцы, куда на лето уходит изюбрь, лось не освоит -- там же сплошные каменные завалы на берегах ледниковых озер! Лось -- общеизвестный житель равнинных болотистых пространств, старых гарей, пойм тихих рек.
... Иду вверх по Тулунной, мне надо где-то перебрести ее и выйти на Томпуду, чтобы подниматься к ее верховьям, в подгольцовый пояс. Старый редкостойный лес, местами густые чащи из ольхи и лиственничного подроста. Рядом тихонько шумит речка, стоянку мне надо соорудить на ее берегу, где-нибудь на приподнятом сухом месте. Вот впереди сквозь лес проглядывается какое-то возвышение, обрывающееся в речку песчаным откосом. Вдруг справа, низко над водою, промелькнуло что-то необычайно яркое, какая-то сине-зеленая вспышка, мгновенно исчезнувшая за близкими зарослями кустов. Что же это за видение?! Что птица -- ясно, но какая? Нет, ничего подобного нигде и никогда не видел. Так летают только оляпки, но что я, оляпку не знаю?
Стою, смотрю на тот песчаный откос и вижу, что его снизу вверх стремительно прорезала та же сине-зеленая вспышка. Крадучись, пробираюсь туда и вижу, как яркое сине-зеленое видение, ну, прямо кусочек остывающего металла, отделилось от этого откоса. Оно мелькнуло к воде, пролетело десятка два метров и почти напротив меня село низко над водой на сухую веточку. Любуйся! Птичка побольше воробья, спинка ярко сине-зеленая, горло белое, брюшко и грудь рыженькие. Но носище! Таким носом может похвалиться самый большой, самый уважаемый дятел. После чудесной раскраски это самое заметное в птичке. Нос и сравнительно большая голова придают ей довольно несуразный вид. Я, понятно, еле дышу. Сейчас увидит -- и поминай, как звали. И тут птичка сорвалась, нет, не улетела, она... торчком нырнула! Веточка, на которой пичуга сидела, вздрогнула от резкого толчка. Начинаю соображать: неужели зимородок-рыболов?! Это же такая редкость в наших краях. Кто из орнитологов может похвалиться, что видел ее на гнездовье в Байкальском крае? Берега Витима -- самая северная граница для зимородка. А постоянно живет он на юге, аж до острова Новая Гвинея.
Между тем, через несколько секунд зимородок вынырнул, взлетел, направился к тому же откосу и исчез. Я подошел: с полметра от верхнего края в песчаной стенке отверстие, нора. Туда и скрылся зимородок. У входа на "пороге" лежат несколько косточек от маленьких рыбок -- добычи рыболова. Ясно, это гнездо зимородка. Как позже я узнал от орнитолога Баргузинского заповедника Николая Скрябина, это была первая из двух находок гнезда зимородка на севере Байкала, второе нашли на реке Большой, в ста километрах южнее. Зимородок -- столь необычная птичка, что орнитологи "подозревают" ее даже в зимовке на полыньях северной реки Чары.
Конечно, располагаться стоянкой вблизи гнезда зимородка нельзя, испугается и бросит. Я, перебредя Тулунную (она тут всего по пояс), прошел до берега Томпуды. В гольцы ее верховий, как видно, идти рано, там наверняка еще нетронутые льды-снега, а изюбрь еще не ушел с байкальского прибрежья. И решил я заложить несколько переходов по равнине.
К кордону лесника Михаила Малыгина подхожу солнечным полднем. Кордон -- это сказано, пожалуй, громко. Тут один дом да сарай, стоящие на берегу Байкала у устья реки Шенгнанды. Так эту реку называл эвенк Алексей Черных из байкальского рода Шемагиров. Теперь на картах Байкала она записана как "Шигнанда".
Редкого, совершенно неожиданного здесь в эту пору гостя, идущего прямо из лесу, радостно-изумленным приветствием встречает крупная лайка. Зла в ней нет, и я смело подхожу к усадьбе. С таким же удивлением встречает и хозяин: "Ы-ы-ы, это ты кто, откуда?! Из заповедника? Ничо, даль-то!"
Назавтра в деревянной лодке собираемся плыть вдоль берега, откуда Байкал уже оттеснил льды. Предложение Михаила совпадает с моим желанием: мы должны провести учет численности медведей, утром и вечером (а также и ночью) выходящих на берег в обширной губе южнее устья Шенгнанды, и половить рыбу-"ледянку". Ледянка -- маленький, двадцать сантиметров длиною омулек, подходящий к этим северным берегам только весною.
Вечереет. Свернув самодельный парусок, на веслах причаливаем к безымянному мысу и тихо устраиваем стоянку. Костер разводить сейчас нельзя: "Скоро будем медведей слушать", -- говорит Михаил. Солнце опустилось за невидимый западный берег Байкала, стало совсем тихо, даже чайки угомонились. И вот из глубины губы донесся звук, будто кто-то начал старательно перебирать россыпь из крупных валунов. Прозвучало как сигнал к началу работы: сразу в двух местах послышались такие же звуки. Это медведи вышли "на охоту" за липачаном -- миллионы этих насекомых, жителей байкальских вод, собрались на ночь под камни на самом берегу во всей губе. Михаил делает мне знак рукой, и мы беззвучно рассаживаемся в лодке, лежащей на воде у берега. "Не шевелись, сиди и смотри", -- шепчет мне Михаил. Сам же берет в руки маленькое весло и начинает беззвучно отгребать от берега. Делает это он столь аккуратно, что я не слышу гребков. Лодка медленно пошла вдоль берега на звуки медвежьей работы. Тихо плывет по небу темная стена высокой террасы, но сам берег до уреза воды -- сплошная темень. Когда медведь прекращает ворочать камни, весло Михаила тоже замирает.
Долго ли, коротко ли, но вот на освещенной небом полоске воды, метрах в тридцати от нас, у самого берега обозначилась большая неподвижная тень. С весла в воду упало несколько капель, тень это услышала, замерла. "Медведь на берегу ужасно осторожный, хоть и ворочает камни, но может услышать малейший посторонний звук, особенно с воды, куда он обычно и не смотрит", -- говорил потом Михаил. Тень постояла и вдруг молча бросилась в лес. Два других работяги вдали затихли -- слушают, соображают, что произошло. Скоро и они ушли с берега. Часа через три мы вернулись на стоянку, развели огонек и залегли до рассвета. За ту поездку (два вечера) мы насчитали пять медведей (с учетом возможных повторений) -- по одному на километр береговой линии. Где теперь это богатство? Беспощаден и ненасытен рынок Юго-Восточной Азии, всем им нужна желчь, лапы и прочие "принадлежности" убитого медведя...
На одном из байкальских мысов -- Гулокане в ту поездку случайно мы наткнулись на неподвижно лежащего медведя. Он оказался мертвым, на шее его была затянута петля из толстого стального троса. Деревья на длину троса покалечены -- дорого отдал жизнь хозяин тайги, но до владельца петли, к сожалению, не дотянулся... "Рыбаки из Нижнеангарска. Ушли по последнему льду, петлю они ставили", -- горевал Михаил.
Теперь я думаю, что это был один из признаков наступающей вакханалии в использовании наших природных богатств.
... Да, а позже, когда я ходил в верховья, в гольцовый пояс по рекам Баргузинского хребта, чтобы проверить, не поднимаются ли лоси и туда, то увидел: там, где по берегам ледниковых озер непроходимо для этого зверя, он спускается в озеро и плывет, чтобы подняться еще выше. Так что не осталось изюбрю надежды на недосягаемость своих даже летних угодий, численность его и в Баргузинском заповеднике остается невысокой.
Читать полностью