baikalarea.ru
О сайте | Иркутск  | Байкал | Прибайкалье | Кругобайкалка | Сибирь | Краеведение | Туризм | История | Иркутский мост |
Бабр
 Фотогалереи
Иркутск день за днем
Иркутск день за днем
Хотите заглянуть в самые укромные уголки Иркутска? Или посмотреть на город с высоты птичьего полета? Каждый день здесь Вас ждет новая фотография.

Иркутяне
Иркутяне
Жители, гости, просто проезжие.

Байкал
Байкал
Хрустальная вода и черный мрак глубин, бездонное небо и свинцовые облака, настоенный на травах жар долин и белые шапки горных вершин.

Кругобайкалка день за днем
Кругобайкалка день за днем
Кругобайкальская железная дорога, Байкал, горы, окружающие озеро, люди, живущие на его берегах, памятники природы, архитектуры и многое другое.

Песнь красоты Байкала
Песнь красоты Байкала
C этой минуты Вы вступили в необычный мир: на нашей планете он единственный в своем роде. Все, что Вы увидете здесь - это лишь малая часть того необьятного и великого пространства воды, овеянного легендами, которое мы называем Байкалом.

 История и архитектура
Кругобайкальская железная дорога
Кругобайкальская железная дорога
Удивительное место есть на берегу озера Байкал - одноколейная тупиковая железная дорога, в народе называемая "Кругобайкалка". Место, где спокойную и размеренную жизнь нарушают только проезжающий два раза в сутки поезд в три вагона, да компании туристов.

 Полезности
Температура в центре г. Иркутска
Температура в Иркутске
Загляните сюда перед тем, как выйти на улицу. А вдруг там уже зима!

 



Не отдавайте сердце стуже.. История жизни иркутского поэта Марка Сергеева



Нарисуй меня, Галя, красивым,

точно первый весенний листок,

чтоб глаза - с бирюзовым отливом,

чтобы лоб - и открыт, и высок.

Нарисуй меня, Галя, спокойным,

как Байкал накануне грозы,

как патрон непочатой обоймы,

как глаза после тайной слезы.

Нарисуй меня, Галя, весёлым,

как осенний просвеченный лес,

как в поля уходящий пролесок,

как звезда среди зимних небес.

Ты уже на палитре смешала

и любовь, и случайную боль,

и ранимость, и дерзкую шалость -

так теперь за работу изволь.

И, окончив труды на рассвете,

ты задайся вопросом одним:

- Это кто же такой на портрете?

Хорошо б познакомиться с ним!

Начинаю рассказ с этого его стихотворения. Оно мне очень нравится своей какой-то вольницей, размашистостью и простотой одновременно. В нём смех и грусть, юмор и самоирония, и многое другое, что так присуще Марку Сергееву. Галя - прекрасная иркутская художница Галина Новикова, чьи картины находятся во многих престижных галереях, частных коллекциях и музеях. Поэт Марк Сергеев хотел себя видеть именно таким - красивым, спокойным, весёлым, как в жизни. И он запомнился именно этими своими чертами.

Он прожил вполне счастливую, наполненную событиями жизнь. Большую часть задуманного воплотил и, что самое главное, увидел плоды труда своего. Редкое везение, но так было предусмотрено судьбой. Он и ушёл, никого не предупреждая, не дав возможности подготовиться к этой печальной дате. Все поразились такой его «выходке», а многие искренне подумали: а как же теперь без него? Но его не забыли и после скорбных дней. Согласитесь, редкий случай, особенно в период смутного времени. Как-то само собой организовался фонд Марка Сергеева, клуб его имени, премия, которую ежегодно собирают в складчину общественные организации Иркутской области. Само название премии вызывает множество вопросов — «Интеллигент провинции». Каково званье?! Но, зная список персон, уже удостоенных ею, список союзов, объединений, фондов и прочих общественных собраний, которые ставят свои подписи под словами наградных дипломов, усмешку прячем, иронию меняем на констатацию: прижилась! Когда ещё творцы так сходятся в своих взглядах?!

Наверное, прошло достаточно времени, случились какие-то важные для меня самого события, и ушли вслед за ним многие дорогие мне иркутские интеллигенты, чтобы затеять рассказ о его жизни в память о них самих.

И как же верно и точно Марк Сергеев составил строфы, которые ложатся в этот биографический материал:

Каждый день начинать себя снова,

не жалеть протрубивших годов,

приходить из молчанья лесного

в многослойность больших городов.

Не бояться ни крови, ни сшибки

И уметь находить и терять.

Не бояться, проверив ошибки,

начинать свою жизнь, как тетрадь,

где на чистых пресветлых страницах

лишь линеек косые пути,

где ещё нелегко заблудиться,

где непросто до точки дойти.

Авторучку мечтой начиняю,

волосинку снимаю с пера...

Каждый день я себя начинаю -

я сегодня другой, чем вчера.

Человек, историю которого я намереваюсь пересказать, всю жизнь занимался литературой. Он был предан этому своему выбору и так же преданно и честно служил музе. Не моя миссия определять его в классные разряды. Это уже сделали критики, коллеги по литературному цеху, драматурги, композиторы и киносценаристы, читатели и почитатели, наконец. Листая старые газеты и журналы, перебирая архивные дела, знакомясь с мнениями и сомнениями корреспондентов (их десятки сотен), радовался во многом их положительной схожести.

Патриарх сибирской поэзии М. Скуратов: «Я чту Вашу энергию, равно как поэта, так и изыскателя, литературного следопыта...

Что я Вам ещё хочу «подсказать», милейший Марк Давидович?

У меня, на моих скромных книжных полках, красуется поставленная лицом к свету Ваша книга - «Несчастью верная сестра». И другая книга, из серии «Декабристы и Сибирь» - «Своей судьбой гордимся мы», составителем, автором предисловия, послесловия и комментариев к который являетесь Вы, Марк Сергеев... Я по достоинству оценил эти Ваши замечательные работы - одновременно и художественные, и исследовательские. Это именно то, что хотел бы делать и я сам...».

Известный сибирский критик Е. Цейтлин: «Снова думал о том, сколь верно я на этот раз избрал героя: в Ваших книгах есть годы, прозрения, увлечение временем и противоборство ему; есть увлекательная для критика возможность поразмышлять о многих проблемах жизни и литературы. Очень хороша последняя Ваша книга».

Композитор Александр Флярковский: «Я радуюсь вместе с теми, кто находится рядом с тобой в зале филармонии, где 22 апреля 1970 года впервые прозвучала наша оратория «Бессмертие». Я не забуду тех напряжённых дней в Иркутске, когда мы ежедневно встречались у рояля, спорили, думали, мечтали... работали. После премьеры в Иркутске наша оратория неоднократно звучала в Москве, Ленинграде, Минске, Челябинске, Ярославле и в других городах нашей страны.

Твои стихи, твои книги - желанные друзья-братья, а не гости в моём доме....».

Курганский писатель-декабристовед Б.Н. Карсонов: «У тебя большая внутренняя культура, что является гарантом от банальности и пошлости. Пиши хоть несколько строк. Знай, что в Кургане у тебя много твоих почитателей...

Иногда, совершенно в самом неожиданном месте нападаю на ваши материалы. То в каких-нибудь «Анналах» Новосибирска, то в «Сов.культуре». Теперь вот ваша публикация в «Неделе» о Луцком!

Всё это очень интересно! Может быть, я излишне пристрастен ко всему, что относится к декабристам....Однако все ваши архивные изыскания интересны сами по себе...».

С.А. Заплавный, томский писатель: «Огромное спасибо за книги! Я их уже не просто пролистал, но проглотил буквально. Первая часть книги «С Иркутском связанные судьбы» известна мне по «Перу поэта». Поэтому я прочитал три следующие части - с большим интересом и пользой для себя. Насколько я понимаю, это первая из задуманной вами серии книга. Желаю вам написать следующие с такой же глубиной и заинтересованностью.

Стихи я прочитал сразу. Некоторые из них запомнились. Но, поставленные в общий ряд, каждое получает отсвет рядом стоящих, и создаётся движение, общая мелодия. Ширь и связь иная. Память. История. Судьба. Всё это волнует, запоминается».

Борис Полевой: «Дорогой Марк! Большое удовольствие доставили Вы Вашей композицией и мне и жене, учительнице по профессии. Интересная книга получилась. Целостная и очень хорошо изложенная. С книгой поздравляю и Вас, и издательство».

Кира Волконская (потомок декабристов): «Уважаемый Марк Давидович! Книгу «Перо поэта» читаю с великим наслаждением. Сколько в ней прелести!! И многих трудов»!

Геннадий Михасенко: «Дорогой Марк! Ещё раз спасибо за совещание, которое ты выволок, всем ясно, на своём горбу. А наши бесстыдные собратья писатели если не по существу, то хотя бы из приличия не сделали ни малейшего жеста помочь тебе. Обидно! Ну да пусть, им же аукнется, ведь все пишут для детей, но ни у кого не получается. Потому что не умеют, а учиться не хотят! Я же получил хорошую моральную подзарядку!»

Нана Канделаки (грузинский прозаик): «Уважаемый Марк Давидович! Прошу прощения за беспокойство. Но просто не выдержала не написать и не поблагодарить за прекрасную книгу о женщинах, подругах, жёнах декабристов.

Вы дали новую оценку их поступку, которая должна стать примером уважения для молодёжи сегодняшнего дня.

Книга разошлась в миг. Это уже о многом говорит. Спасибо Вам за книгу. За прекрасный труд, ещё раз за увековечение жизни тех изумительных женщин - «Подвига любви бескорыстной».

Таких простых, искренних слов о самых разных сторонах его жизнедеятельности - множество. Такая нескончаемая воспоминательная летопись, которая и вправду исключительно богата и насыщена событиями. Марк Сергеев был деятелен, а в деятельности своей чрезвычайно плодовит, в главном же - успешен. Надо ли убеждать, что такая история может быть интересна, полезна и поучительна?

Земная дорога его длилась ровно столько, сколько было отмерено. А как прожита? Чем отозвалась и запомнилась, поможет ли нам, продолжающим свой земной путь? Я не литературовед, а историк. И с этой точки зрения понимаю, что любой путь служения обществу ценен и оригинален, потому что может послужить примером для подражания или обезопасить публику от явных ошибок.

Марк Сергеев вполне мог бы сменить прописку, как это делали многие известные иркутяне, устроиться в одной из двух столиц, наконец, жить на «два дома» - столичный, где, безусловно, литературная жизнь поактивнее, и провинциальный, куда всегда можно возвращаться для «подзарядки». Но остался в Иркутске, остался верен своей провинции.

Он был одним из тех иркутских литераторов, чьи книги пользовались действительно огромной популярностью далеко за пределами родной провинции. Центральные издательства за честь почитали заполучить его рукописи, нередко просили, уговаривали печатать книги у них. Самые известные и признанные литераторы (в истинном смысле этого слова) состояли с ним в переписке, общались, поздравляли с праздниками, желали здоровья и одобрительно отзывались о творчестве. Мне думается, Марк Сергеев был одним из последних иркутских литераторов всесоюзного масштаба. И не только потому, что много издавался и в СССР, и за границей. Он был ходячей памятью литературного сообщества, кажется, не было человека в мире культуры, с кем бы он не здоровался при встрече. Вот очень характерный эпизод из его письма известному литературоведу В.Я.Лакшину. Письмо написано 23 ноября 1992 года.

«Дорогой Владимир Яковлевич!

Почти одновременно получил Ваше письмо и бандероль. Сердечное спасибо за добрые слова о моей книге. Но самая большая благодарность за Ваш новомирский дневник, который читаю с включением в него своей жизни, большая часть событий так или иначе прошла и сквозь мою судьбу: и Андрей Нуйкин, с которым дружу ещё с его новосибирских дней, и переделкинские месяцы, когда Анатолий Злобин писал первый вариант «Демонтажа», ещё не романа, а очерка, Дворецкий - пьесу «Среди бела дня» (нынешняя «Колыма»), Иосиф Герасимов, так рано покинувший нас, - «Стук в дверь»; когда Михаил Александрович Лифшиц привозил нам вёрстку «Нового мира» с повестью Солженицына «Один день Ивана Денисовича»; Елена Сергеевна Булгакова, которой вдруг на вечере знакомств в Доме творчества понравилось моё стихотворение «Шпалы», привезла из дома «Дьяволиаду», «Собачье сердце», «Роковые яйца» и другие изданные в двадцатые годы вещи Булгакова.

Я вспомнил, как мы в Иркутске были обрадованы статьёй В. Померанцева «Об искренности», спорили, потом были омрачены её разносом в печати. Чуть позже я узнал, что В. Померанцев - иркутянин по рождению, получил от него рукопись, встречал его в Иркутске. Книгу, увы, удалось у нас издать лишь после его кончины. И многое ещё - Ольга Фёдоровна Берггольц, которая, побывав «На острове коммунизма», запила, её еле разыскали и вернули в Переделкино, и мне грешному досталась непростая участь помогать ей прийти в себя».

Но нет-нет и заползает ледяной паучок сомнения: а где же тогда при всей его известности и триумфальности фанфары, барабанные трели во славу, в честь... Что имеем, не храним?

Ответ на этот вопрос, такой важный для любого провинциала, попытался дать один из лучших российских стихотворцев провинциал Анатолий Кобенков ещё в 1983 году. С того момента кануло 23 года. А изменилось ли что с той поры? «Точно так же кто-то, кто будет после меня, увидит в моём сегодняшнем дне много больше меня, и я, занимаясь провинциальной поэзией и поэтами, живущими в провинции, пытаюсь не столько встать на его место, сколько быть поближе к нему.

И боюсь потерять время, потому что Баратынский сказал: «Пропущено время - потеряно действие».

Тот же Баратынский заметил: «На публику действует не качество, а количество произведений. Все её мнения похожи на мнения религиозные. Они впечатлеваются повторением, а не убеждением».

Наверное, поэтому истинные поэты приходят к нам много дольше мнимых - мы почти никогда не виноваты перед своими дедами, но всегда - перед отцами и братьями.

Долго и трудно шёл к нам Леонид Мартынов, ставший Мартыновым ещё в довоенном Омске. До сих пор некоторые из нас не в полной мере расслышали горячие заклинания земной красоте Сергея Маркова. Молодёжь тридцатых годов немедленно и безоговорочно приняла, как своих, иркутян Иосифа Уткина и Джека Алтаузена, однако совсем недавно с обидным опозданием профессор Трушкин подарил нам яркого, незаслуженно забытого Дмитрия Олерона, омский литератор Александр Лейфер напомнил о Петре Драверте, вечный возмутитель спокойствия Вадим Кожинов настойчиво говорит о пермяке Александре Решетове и бывшем томиче Василии Казанцеве» (Анатолий Кобенков).

Сколько лет осталось до того, чтобы и в случае с Марком Сергеевым общество на какое-то время «забыло» его, а затем вновь вспомнило, но уже покаявшись в прежней недооценке?

Очень хочется, чтобы произошло это как можно быстрее и потому, что этот иркутский литератор - фигура во всех отношениях примечательная, и потому, что время диктует вспоминать ещё и других...

Перестройку в том виде, в каком она случилась, он целиком не принял, как и большинство людей его поколения. Что-то одобрял, с чем-то был не согласен. Местных иркутских чиновников нередко критиковал, но первого иркутского губернатора Юрия Ножикова поддерживал. Любопытные строки мы находим в письме М. Сергеева курганскому исследователю Б.Н. Карсонову.

На календаре 30 марта 1993 года. Марк описывает события как очевидец: «Только я вернулся из Москвы… Я улетал в тот день, когда под окном гостиницы, где я жил, бушевали толпы, у музея Ленина стояли большевики, протягивая миру газету «Правда» и портреты вождей, а из перехода между метро и музеем шли толпы с Васильевского спуска (выход с Красной площади в сторону Моховой был закрыт), несли плакатики со словом «Ельцин» и двумя «светящимися» сердцами – с одной стороны слова и с другой. Возник скандал, потасовка…

Лучше бы этого не видел. Как в водопроводном кране - один раз бы включил, но услышал гнусавый голос и тут же вырубил. Правда, тут же придумал анекдот:

Хасбулатов: (кричит в микрофон) им-пич-МЕНТ! Им-пич-МЕНТ!

Борис, нашего губернатора снял не по делу. Вот уже правитель наш наловчился рубить сук, на котором сидит. Лучше бы уж рубил сук как таковых! Дело в том, что Ю.А. Ножиков – самый достойный защитник Ельцина; 19 августа, в день начала путча, он собрал в Иркутске митинг, более того, на заседании Совета и администрации заявил: это – путч, пусть каждый скажет своё мнение; я против этого путча и понимаю, что если он победит – мне будет плохо… Я поэтому никого не агитирую и не принуждаю – искренне выскажитесь: за кого вы?

Но в последнее время он вступил в противоречия с Президентом по соображениям не политическим, а потому, что Президент достаточно часто принимает непродуманные решения. Так, он издал указ о передаче всей энергетики в ведение министерства, т.е., по существу, предложил возвратиться к старой системе центрораспределения. Когда строили Иркутскую, Братскую, Усть-Илимскую, Богучанскую ГЭС – затопили все возделанные с 17 века крестьянами земли, уничтожили чернозём, и губерния наша, кормившая себя века и продававшая хлеб другим регионам, оказалась без хлеба: распахали бурятские степи, на которых паслись стада, выкорчевали тайгу – можно подумать, что на таком подзоле можно вырастить пшеницу такую же, как на погибшей, ушедшей под водохранилище ангарской и илимской пашне! Поэтому наши энергоресурсы – тот обменный товар, который помогает нам покупать для жителей области, самой тяжёлой, как и Урал, в экологическом отношении, продукты сельского хозяйства, в первую очередь хлеб и сахар, а также какое-то количество мяса. Но не только в этом дело, а ещё и в том, что мы свою электроэнергию, уголь, бензин будем покупать у Москвы, со всеми накладными расходами. Между тем в домах братчан, усть-илимцев, иркутян и прочих стоят электроплиты. Жизнь сразу станет резко дороже, люди начнут или бастовать, или разъезжаться туда, где и воздух чище, и радиации нет, и хлебушко подешевле. Ельцин не хочет этого понять. Против президентского указа восстала вся область: энергетики, строители, шахтёры, учёные, вся администрация, областной совет, руководители крупных предприятий. Даже представитель Президента в Иркутской области…».

Марк, как и многие иркутские писатели, несмотря на внешнюю обустроенность, вероятно, испытывал чувство одиночества. Начавшаяся перестройка, как и следовало ожидать, разметала их всех, не спрося разрешения.

Марк Сергеев так и остался один на один со своей трагедией всеобщей любви на развалинах воспоминаний о всеобщем писательском братстве, Анатолий Шастин вообще ушёл от мирской суеты, напрочь откинув любые попытки вписаться в создаваемый новый экономический строй. Он больше не желал тратить и минуты уходящей жизни на всю эту постсоветскую вакханалию.

И как тут не вспомнить эпизод, о котором вспоминал иркутский поэт С. Иоффе. Дело было летом, на Байкале, в 1990 году на писательских дачах Иоффе, Лапина и Пакулова. Собрались местные и не местные литераторы. Произошёл там разговор между В. Распутиным, В. Астафьевым и Е. Носовым, который С. Иоффе привёл по памяти в своём дневнике: «Задавал тон, позволял себе резкости, вызывал на спор Распутин:

– Почему бы не начать серьёзный разговор о наших бедах? Неужели писать не о чем?

Нет, не ко всем обращался – упрекал прежде всего Астафьева и Носова, им предъявлял счёт:

– Вот вы «Последний поклон» написали, Виктор Петрович, хорошо, конечно, да не то… Или «Не имей десять рублей». Что там говорить, сильная вещь, Евгений Иванович, но этого мало…

Среди всех молодых и не очень, кто сидел за столом, такое было позволено лишь Распутину. И он уже тогда знал об особом своём положении и пользовался им без стеснения. Был уверен: не оборвут, не загонят, как мальчишку, в угол, станут оправдываться. И они оправдывались, объясняли.

Носов:

- Это всё, что можно сказать в наших условиях…

Астафьев:

- Чтобы писать абсолютную правду, нужна абсолютная свобода. А мы к ней не готовы. Дай нашему обществу такую свободу, начнётся резня, первыми честные писатели будут растерзаны…

Сейчас, когда я перечитываю эти строки из старого блокнота, по радио передают ужасающие сообщения о погромах в Баку. Выходит, пророчески прав был Астафьев, и нашему дикому, раздираемому низменными страстями обществу даже основательно урезанная, ограниченная свобода – противопоказана?! Мы готовим почву для будущего, мы – черви… Придёт человек, который начнёт строить справедливое общество, но будет это не скоро, лет через восемьдесят…».

Теперь более чем очевидно – всё, что сказал В.П. Астафьев тогда, подтвердилось до последней буковки. А применительно к Иркутской писательской организации и до последней точки. Там случился такой раздрай, что никакие миротворцы вроде М. Сергеева ничего сделать не могли. Братство «Иркутской стенки» было навсегда забыто.

Теперь в Иркутске, кажется, целых три союза существует. И все живут, творят по своим взглядам и настроениям. Может быть, это и есть истина и основа творческого миропорядка?

В 60-70 гг. одним из замечательных явлений местной литературной жизни было создание ТОМ - творческого объединения молодых. Как тут опять не вспомнить знаменитое ИЛХО – Иркутское литературно-художественное объединение. История ТОМа тоже не написана, хотя именно это объединение стало предтечей «Иркутской стенки». Во всяком случае, именно в ТОМе складывались взгляды будущих известных писателей и поэтов. А. Кобенков по этому поводу писал: «ТОМ, возникший как альтернатива официальной литературе и объединивший фронтовика Дмитрия Сергеева и фрондирующего Юлия Файбышенко, ещё только переходящего из прозы в драматургию Александра Вампилова и успевшего написать лишь «Деньги для Марии» Распутина, мнящего себя сибирским Есениным Петра Реутского и работавшего на тогдашнюю «Юность» Вячеслава Шугаева – так вот, шумный и красивый ТОМ ещё не распался; Распутин дружил с Дмитрием Сергеевым, Шугаев – с Сергеем Иоффе. Геннадий Машкин – с Юрием Самсоновым, Пётр Реутский – с Евгением Раппопортом; все друг друга читали, выручали, знали наизусть; все жалели американских негров, верили в дружбу с китайцами, брезговали антисемитами…» («Знамя», 2001, №1).

Какой насыщенной, сплочённой и незаорганизованной была иркутская литературная жизнь в конце 60-х – начале 70-х! Не потому ли она стала такой щедрой на писательские таланты.

И у М. Сергеева это время проходит динамично, интересно, содержательно. 70-е насыщены творческими поездками. В 1973-м он в Венгрии, в следующем году в Германии и Румынии, 1979-й – Монголия. А между ними Москва и Тюмень, Тобольск и Чита и многочисленные поездки по городам и весям Иркутской области. Он принимал участие в десятках писательских десантов, творческих поездках, семинарах и конференциях. Обо всех не расскажешь даже несколькими абзацами. Остановимся лишь на поездке в 1977 году в Париж. Делегация была представительной: Константин Симонов и Евгений Евтушенко, Олжас Сулейменов, Виталий Коротич, Булат Окуджава и Роберт Рождественский, Размик Давинян.

Марк среди этих имён не потерялся. Наоборот, он очень хорошо вписался в этот сонм избранных российских стихотворцев, имена которых прекрасно знали на Западе.

«Тихие голоса Марка Сергеева и Размика Давиняна… Любителей поэзии всегда восхищает это удивительное мгновение, когда губы начинают шевелиться. Пространство затихает, чтобы был слышен стих. Что находится в этом языке, который «ворочает камни» и на котором шепчет Размик Давинян? Что в украинском языке Виталия Коротича, делающем видимым сверкающее гранение стиха? Или в этом удивительном мире образов и метафор, который составляет всю мощь и силу поэзии Олжаса Сулейменова? Затем вышли Булат Окуджава и Владимир Высоцкий со своими гитарами. С первого раза стал понятен лиризм и неуловимо едкий юмор. Благодаря им французы открыли для себя, если это не было сделано раньше, силу небольшого остроумного литературного произведения, крика и интонации тихого голоса».

В конце 70-х – начале 80-х годов он работал над документальной повестью «Знаменитые стихотворения» для издательства «Педагогика». Вероятно, рукопись так и не была опубликована, поскольку ни в одном библиографическом указателе работ М. Сергеева такой книги не значится.

Идея между тем была блестящая – он рассказывал молодым читателям о лучших, по его мысли, стихотворениях, о том, что такое высокая поэзия, как складываются образы и строки и что такое плохой литературный вкус.

Но для нас важно услышать имена поэтов, стихи которых М. Сергеев включил в свою работу, а следовательно, считал очень важными для себя.

Первым стихотворением и автором, вписанным в книжную канву, был Вадим Шефнер. Оно звучит от лица девочки, родители которой жили и работали на большой стройке, но пока ещё в маленьком и глухом населённом пункте.

«В маленькой, нелепой и случайно скомплектованной библиотеке постройкома она отыскивала тоненькие книжечки, пролистывала их, одни тут же возвращала, другие носила в школьном своём портфеле месяцами, и порой, когда поздним вечером гурьбой возвращались старшеклассники из школы, она - это случалось обычно в конце восьмикилометрового пути, когда ребята переставали уже прыгать, толкаться и пинать снежки, - начинала вдруг негромко читать:

Я сожалею, что и ты

Когда-нибудь уйдёшь навеки

Из мира, где цветут цветы

И в берега стучатся реки.

Вставать не будешь по утрам

И спать, укладываясь поздно,

Через стекло оконных рам

Не будешь вглядываться в звёзды.

Ведь, как и прежде, в высоте,

В земные всматриваясь дали,

Светиться будут звёзды те,

Что мы с тобой вдвоём видали.

«Стихи рождаются в минуты больших душевных потрясений. Причины тут могут быть разные…». В поэтическом мире М. Сергеева - поэт Евгений Винокуров. Его стихи он приводит как пример высшего внутреннего потрясения, связанного с грозными испытаниями или величайшими событиями в жизни страны.

Я эти песни написал не сразу.

Я с ними по осенней мерзлоте,

С неначатыми,

По-пластунски лазал

Сквозь чёрные поля на животе.

Мне эти темы подсказали ноги,

Уставшие в походах от дорог.

Добытые с тяжёлым потом строки

Я, как себя, от смерти не берёг.

Их ритм простой мне был напет

метелью,

Задувшею костёр,

И в полночь ту

Я песни грел у сердца,

под шинелью,

Одной огромной верой в теплоту.

Они бывали в деле и меж делом

Всегда со мной, как кровь моя

и плоть.

Я эти песни выдумал всем телом,

Решившим все невзгоды

побороть.

И здесь же пушкинские строки из стихотворения «К Чаадаеву»:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг! Отчизне посвятим

Души прекрасные порывы.

Не мог обойти М. Сергеев Павла Антокольского, который передал сложный процесс создания стихотворения.

Всё доскажу. Меня не

переспоришь!

Ворвутся в окна крики людных сборищ,

Неотразимых лозунгов слова,

Рёв рупоров, и самолётов клёкот,

И трубных маршей гул,

и так далёко,

Так отовсюду слышится Москва.

Багряными знамёнами сверкая,

Пойду я рядом в праздничной

гульбе,

Иди за мной!

– Так кто же ты такая?

– Я буду песней. Я пришла к тебе.

Маяковский, Байрон, Ярослав Смеляков и Лермонтов, Блок, Межелайтис, Багрицкий и Николай Тихонов, Владимир Луговой, Субботин и Гудзенко, Симонов, Друнина, Межиров, Орлов…

А как же обойтись без Иосифа Уткина и Джека Алтаузена, Роберта Рождественского и Александра Твардовского…

Как, по какому принципу отбирал он своих поэтов для такой важной и столь необходимой книги? По субъективным пристрастиям, по общепринятым характеристикам, по неизбежным идеологемам? Нет, он думает о памяти народной. «К счастью, в памяти народной остаётся только подлинная, не умирающая поэзия. А современникам подчас трудно определить, что остаётся на века, что побудет-побудет модным да и отойдёт в область преданий.

Но высокая гражданственность поэзии будет жить всегда. И каждое время будет рождать своего поэта-гражданина, и многих – не одного.

И вечный бой! Покой нам только снится».

Перебирая «Подорожник» Валентина Курбатова, я обнаружил в нём много имён, которые включил в свою книгу Марк Сергеев, и много хороших слов об этих замечательных литераторах, составивших гордость отечественной поэзии.

Как и прежде, Марк востребован как автор и редактор. Провинциальные редакции и столичные издательства шлют письма-предложения прислать рукопись, принять участие в сборнике, выступить составителем. Нередко он отказывался от той или иной работы – не хватало творческих сил и времени. Из письма Курамжиной Ирины Александровны, сотрудницы центрального книжного издательства «Малыш», 20 сентября 1984 г.: «Крайне огорчена, что не хотите сделать книжку об Иркутске. Не верю, что не получается. Не очень хочется – это вернее. Чтобы разжечь в Вас творческий огонь, сообщу, что вышла очень неплохая книжка В. Крупина «Отцовское поле» (а ведь это вы меня с ним познакомили), вторая по счёту, а в будущем году выйдет третья. А в 1986 г. – объёмная. А недавно вышла долгожданная книга В. Распутина «Земля Родины». А вы, дорогой Марк Давидович, могли бы увидеть две подарочные книги за те годы (годы!), что мы с вами знакомы. Не сочтите за назойливость, но взываю от всей души: давайте напишем книжку! Давайте, давайте, давайте…

Марк Давидович, а если совсем серьёзно, то, конечно, жаль чувствовать, что Вы от нас уходите. Зачем? Почему? Куда? И надо ли это делать?

Продолжаю ждать рукопись. Всего Вам самого доброго. И. Курамжина».

При такой востребованности сложнее всего, как это ни странно, дела шли в родном издательстве. Тому было множество причин, в том числе и конкуренция – иркутская писательская организация была сильной, творческой, именитой, а планы всегда оказывались лимитированными.

Конфликты с Восточно-Сибирским книжным издательством случались и у других писателей, особенно в годы перестройки, когда книжное дело всё более коммерциализировалось. Конечно, имели место и обыкновенные личностные мотивы. Нередко отодвигались книги одних авторов и в планы включались незапланированные рукописи, бывали и отказы, причём нередко это касалось уже маститых литераторов. Рынок диктовал свои условия и правила, увы, это не всегда шло на пользу читателю и литературе. Известный российский писатель, братчанин Геннадий Михасенко, 27 января 1994 г. писал М. Сергееву: «У меня, слава богу, всё в порядке, тьфу-тьфу-тьфу, конечно, и со здоровьем, и с творчеством. Только одно обидно: родное В.-С. изда-во начисто отказалось от меня – на дух не надо им моих рукописей, и новых, и старых, как будто у них там хороших детских писателей пруд пруди. Ну, да ладно, и то переживём…».

Кстати сказать, сам Марк при всей его внешней лояльности, мягкости и компромиссности слишком уж явных обид не прощал никому. Так случилось накануне его юбилея.

Восточно-Сибирская правдачались и у других писателей, особенно в годы перестройки, когда книжное дело всё более коммерциализировалось. Конечно, имели место и обыкновенные личностные мотивы. Нередко отодвигались книги одних авторов и в планы включались незапланированные рукописи, бывали и отказы, причём нередко это касалось уже маститых литераторов. Рынок диктовал свои условия и правила, увы, это не всегда шло на пользу читателю и литературе. Известный российский писатель, братчанин Геннадий Михасенко, 27 января 1994 г. писал М. Сергееву: «У меня, слава богу, всё в порядке, тьфу-тьфу-тьфу, конечно, и со здоровьем, и с творчеством. Только одно обидно: родное В.-С. изда-во начисто отказалось от меня – на дух не надо им моих рукописей, и новых, и старых, как будто у них там хороших детских писателей пруд пруди. Ну, да ладно, и то переживём…».

Кстати сказать, сам Марк при всей его внешней лояльности, мягкости и компромиссности слишком уж явных обид не прощал никому. Так случилось накануне его юбилея.

Новый 1993 год начинался для литератора вполне удачно. Американская переводчица Валерия Ноллан обратилась к М. Сергееву с просьбой разрешить опубликовать в журнале художественной литературы «Ревью новой Англии» английский перевод стихотворения «Шпалы». «У меня есть надежда, писала она (не без основания), что этот (перво-классный) журнал напечатает мой перевод, но если редактор решит не печатать его, я намерена послать перевод и в другие самые лучшие у нас журналы художественной литературы (разумеется, также с Вашим разрешением). Я с большим удовольствием читаю Ваши стихи, и мне кажется, что перевод «Шпал» (стихотворение, которое я особенно люблю) удачно получился».

Отечественному читателю имя Валерии Ноллан, вероятно, говорит мало. Она являлась профессором русского языка и литературы, а специализировалась на «деревенской литературе», в особенности на творчестве Владимира Солоухина, который и дал ей адрес иркутского поэта.

25 апреля 1993 года Марк Сергеев в письме к Валерии Ноллан рассказывает историю создания этого стихотворения, которое и он сам, и коллеги по цеху считали этапным, судьбоносным в его поэтическом творчестве.

«История этого стихотворения такова: в 1960 году я ехал из подмосковного дома творчества кинематографистов, где работал над сценарием репортажного фильма. Глядя в окно вагона, я обратил внимание на штабеля шпал, которые вынимались рабочими с параллельного пути и складывались ими в своеобразные кубы. Чёрные от времени, дождей, снегов и ветров, пробитые костылями и раздавленные рельсами, шпалы показались мне людьми, по которым безжалостно прошло своими колёсами время. Я видел таких людей в большом множестве, ибо с 13-ти лет живу в Сибири, где до хрущёвской «оттепели» на каждом шагу были лагеря ГУЛАГа. Мне показалось, что это не шпалы вынимают из-под колёс, а открывают ворота и выпускают узников. У меня вдруг подсознательно выплыли первые строки: «Мы шумели лесами, теперь мы лежим под колёсами, над крутыми откосами, под снегопадом и росами…». Сорок минут шёл поезд от Болшева до Москвы, и к концу дороги стихи были написаны, точнее, возникли сами по себе, как результат жизни России и моей жизни на перекрёстке времён.

Я долго думал, почему написалось в конце «Мы гордимся собою», и не сразу понял, что так оно и есть: все гулаговцы, которых я знал, в том числе и из моих родственников, вернулись с твёрдой убеждённостью, что это их усилия противились сталинской системе и что это ими построены по глуховатой Сибири города и дороги. Да иначе и быть не могло, иначе нужно было признать, что жизнь твоя прошла зря, что ты, выйдя на свободу, навсегда остался лишь лагерной тенью.

Стихотворение «Шпалы» сразу получило популярность. Особенно после того, как в марте 1961 года молодой Булат Окуджава, который в то время заведовал отделом поэзии в «Литературной газете», напечатал «Шпалы» в подборке молодых сибирских поэтов. После этого стихотворение начало свою собственную жизнь, оно было напечатано во многих газетах и журналах, переведено на латышский, польский, эстонский, венгерский и на другие языки, вошло в антологии мировой поэзии в некоторых странах – Венгрии, Болгарии и т.д.».

В переписке 90-х гг. он частенько писал об усталости, о том, что надо менять ритм жизни, уходить от общественной нагрузки. В письме к Е.Д. Петряеву читаем: «Если один юбилей равен двум пожарам, то что же сказать о двух юбилеях, так неожиданно совпавших (один – вероятно, 300-летний юбилей города Иркутска, в котором М. Сергеев играл ключевую роль идейного руководителя) – от усталости, от уймы всяческих дел и забот, навалившихся в этот год, я, как бы поточнее сказать, слёг, оставаясь на ногах. Теперь вот поправился хлопотами моей жены. И снова ввертелся в дела».

90-е годы практически для всех писателей, что в провинции, что в столице, были тяжёлыми. Даже ранее востребованные книги перестали печатать без предварительного заказа. Большими теперь считались тиражи в 3-5 тыс. экземпляров. Былые многосоттысячные тиражи ушли в прошлое.

Книги М. Сергеева не были исключением. Огромное количество новых авторов и тех, кого не печатали в СССР почти 70 лет, отбивали читателя даже у его исторических работ. В письме к профессору Н.И. Рокитян-скому 11 сентября 1992 г. он писал: «Многие книги, задуманные мною, теперь остановились, ибо книжный рынок заполнен книгами приключенческими и эротическими. Связи между книгоиздательством и книготорговлей разрушены – ещё два года назад книготорговые организации требовали издания моей книги о жёнах декабристов тиражом в 300 тысяч экземпляров, теперь боятся взять 50 – не знают спроса и не изучают его».

В 1996 году вышла последняя прижизненная книга Марка, которую он назвал «Каждый день начинать себя снова…». Это был юбилейный сборник, и он собрал в него всё самое лучшее. Книга делалась весной-летом 1995 года. Открывалась она удивительно спокойными и одновременно тревожными строками из совсем ещё новых стихотворений, объединённых названием «Звезда на окне». Он написал их на Байкале тогда же, в 1995 году.

Я в зеркале себя не узнаю –

там виден незнакомый мне мужчина.

В нём что-то есть от мужа и от чина,

но не видать в нём молодость мою.

А я ещё – внутри – силён и юн:

кошусь на ножки и готов влюбиться.

А в зеркале какой-то бледнолицый,

Полуседой, морщинистый ворчун.

Ах, Господи, ты так несправедлив,

что разделил чертой нутро и внешность.

О, как мы платим за твою небрежность

под сенью райских золотых олив.

Когда бы страсти угасали в нас,

как угасают голос или кожа!

Зачем бы нам считать себя моложе, когда на лицах годы – напоказ.

А, может, жизнь как раз и хороша,

и в том была твоя задумка, Боже,

что чем мы стали старше – тем моложе

беснуются и сердце, и душа?

И, значит, старость с юностью делись,

и святость перемешана с грехами,

и что нам делать с вечными стихами,

которые тогда б не родились?

Читая именно это стихотворение, я наконец понял, что имел в виду иркутский поэт А. Кобенков, когда писал о нём: «Всегда при пёрышке и круглосуточно неутомимый, Марк Сергеев несколько попортил физиономию своей симпатичной музы излишней правоверностью…».

В одной из своих книг сам М. Сергеев писал: «Откуда берутся стихи? Мне кажется, что духовный мир поэта похож на перенасыщенный раствор. Только этот раствор особый – он содержит огромной насыщенности соли не одного вещества, как в химии, а многих явлений жизни, событий своего времени, концентрацию размышлений и волнений своего народа».

Его последние годы жизни и творчества, безусловно, насыщенны. 1995 год был во всех отношениях сложным и тревожным. Вышел из печати альбом «Иркутск», изданный совместно с агентством «Комсомольская правда»-Байкал». Альбом печатался в Финляндии, такого рода издания ещё в Иркутске не было. Марк говорил, что у него была договорённость с тогдашним мэром Иркутска Б. Говориным о приобретении мэрией части тиража для представительских целей. Увы, этого не случилось. Все тяготы по кредитным обязательствам легли на агентство. Это, надо полагать, тяготило его.

Марк явно тревожился о завтрашнем дне, внешняя активность и по-прежнему большая общественная деятельность не могли заменить, казалось бы, такой понятной и такой устроенной во всех отношениях жизни.

В записных книжках есть вот такое его грустное четверостишие:

Сергеев – всё. Закончилась Москва,

Одна тоска сменяется другою,

Куда брести нелепому изгою –

Искать спасенья и ловить слова.

Он пишет стихотворение «Дневник», перелистывает свою жизнь, словно страницы книги, и тоже не находит там спокойствия и умиротворения.

Мы постепенно город обживаем.

Сначала дом, где мы явились в мир,

потом квартал с грохочущим трамваем,

потом подъезды дружеских квартир.

Затем всё шире сложные квадраты –

дома, деревья, окон конфетти,

куда «сверхскоростные» самокаты

за пять минут нас могут подвезти.

Вот здесь гналась (не догнала!) собака,

здесь замирал я с удочкой в руках,

а здесь была отчаянная драка –

мальчишечья дуэль на кулаках.

И церковь, где теснились богомольцы,

и школьный двор в метельном феврале.

Так – постепенно – годовые кольца

в моей душе круглились, как в стволе.

Вокзал. Мои отъезды и приезды.

Кино. Больница. Памятник вождя…

И улицы. И сладкие подъезды,

где прятались с любимой от дождя.

И переулки, полные преданий,

скамейка поцелуев у пруда,

затем углы внезапных расставаний…

И чаще – расставаний навсегда.

Мои паденья и мои высоты,

моих детей друзья и кумовья,

и все работы, страхи и заботы,

моя любовь и нелюбовь моя.

Уже ребят, с кем вместе отмечали

и дни рожденья, и конец войны,

выносят из квартир: стоят в печали

их дочери, и жёны, и сыны.

Растут дома, и сносятся кварталы.

Другая юность лупит мяч тугой.

Так волны неспокойного Байкала

сменяются – одна вослед другой.

О город, разноликий, разнолицый –

Зимой, и летом, и в разгул весны –

ты мой дневник, где вырваны страницы,

но многие ещё сохранены.

О город-город, ты подобен бездне,

и в этом, знаю, не твоя вина:

уйду навек, и мой дневник исчезнет,

и на домах погаснут письмена.

Мне кажется, в этой прижизненной юбилейной книге, составленной им самим, какие-то строки можно было не помещать. Удивительно, но в последние годы «на злобу дня» у него не получалось. Вероятно, не было той искренней ненависти к рухнувшему прошлому и реальному настоящему. Да, он жалел о тех временах, где была определённость, обустроенность и, что говорить, творческое признание. Но критиковать этот хаос перестроечных лет у него получалось плохо. Возможно, всё-таки было интереснее жить, и открывались новые рубежи. Всё изменилось, разом и круто. И заблудиться в этих безднах перемен было легче лёгкого.

Что мы знаем друг о друге,

чтоб друг друга осуждать?

Чьи известны нам недуги,

чья печаль и благодать?

Среди суетного быта,

где запрет для тишины,

чья душа для нас открыта

до глубинной глубины?

И к себе с какого краю

подступиться иногда?

Я и сам себя не знаю,

вот в чём дело, господа!

В записных книжках, опубликованных под названием «Над облаками – облака», есть страничка, на которой, кроме рисунков, фамилии поэтов, сгруппированные в три столбца. Каждый столбец начинается с подчёркнутого автора.

Е. Жилкина В. Киселёв Сергеев Молчанов В. Фёдоров Алтаузен Непомнящих Макаров Мартынов Ольхон Харабаров Фоняков Балин С. Кузнецов Борисова Уткин Булача (?) Казанцев

___________ Балин (?) Иоффе Вяткин Драверт

Что означали эти столбики? Поэтические школы, последователей, творческие мастер-ские, а может, это именно те имена, которые ему были близки по литературному цеху? В тех же записных книжках есть строчки о том, как во сне к нему пришли стихи Майи Борисовой, и короткий разговор с ней.

Во всяком случае, фамилии в его колонке не могли не вызывать симпатий.

В 1996 году город решил отметить его семидесятилетие публично, с размахом. Он заслужил такое внимание и уважение со стороны власти и общества. С властью он никогда не был в конфликте, всегда помогал в её вечных чиновничьих заботах. С обществом, может быть, было чуть сложнее, точнее чуть более запутанно. Наступили иные времена, и поди разберись, кто более мил сердцу – новомодный Сорокин, Пелевин или продолжающий свою негромкую песню литератор, краевед, исследователь Сергеев.

Таких трёхдневных юбилеев в Иркутске, кажется, не делал никто. Но тут был случай особый. Марк в какой-то момент сам стал визитной карточкой этого города. Поэтическая строка «Иркутск – середина земли», рождённая им, стала знаменитой и отправилась жить самостоятельной жизнью. Она вместила в себя всё, что недополучила сибирская культурная столица за все последние десятилетия.

В сценарии, построенном на музыкальной фразе «Иркутск – середина земли», были такие строки: «Одной этой строки было бы достаточно, чтобы остаться в памяти со-временников и благодарных потомков, ибо за ней и любовь к земле, которая стала своей, и умение быть понятным для многих, помноженное на завидный талант сказать за всех».

Марк во многом способствовал утверждению Иркутска как российского хранилища величайших человеческих ценностей. Не случайно всё его творчество было в той или иной мере связано с героическими поступками женщин – жён декабристов, на размышлениях о Пушкине и его предках, на тех невидимых нитях, которые связывали Иркутск с Европой и российскими столицами.

Он, безусловно, любил свой город, и тот платил ему взаимностью. В юбилейном сценарии при всей патетике и торжественности «к месту» есть сермяжная правда – он сделал для города очень много. Пожалуй, больше, чем его знаменитые и удачливые коллеги… Пусть простят мне все или многие литераторы – они в основном брали от Иркутска, частенько забывая отдать ему должное или помочь в его бедах, больших и маленьких. Жили чаще на два дома, блеск оставляя в столицах, а в Иркутск возвращались, кто мучаясь ностальгией, кто в поисках темы или спонсора для издания новой книги, кто с фестивальной бригадой…

Марк был плоть от плоти местным. Творил и жил городскими делами.

Поздравительные телеграммы шли со всей России. Из Петербурга откликнулись старые друзья: Николаевы, Давыдовы, Фоняковы, Герваш. Из Красноярска поздравления прислал Роман Солнцев.

Были официальные поздравления московских союзов, мэров городов, председателя Российского фонда культуры Никиты Михалкова, дорогих ему читинцев Граубина и Файерштейн, профессуры Трушника и Смирнова.

В архиве мы не обнаружили поздравлений от Валентина Распутина, московского землячества иркутских писателей… Видимо, и юбилей не стал поводом и возможностью что-то сгладить в отношениях, попытаться сблизиться… Время для этого ещё не пришло.

12 мая состоялась презентация документального фильма «Судьба, связанная с Иркутском», посвящённого Марку. Вечером в Иркутской областной филармонии – творческий вечер.

На следующий день он праздновал с детворой города, а 14 мая юбилейные торжества начались с презентации его новой и по-следней прижизненной поэтической книги «Каждый день начинать себя снова…» и завершились вечером «Пленительные образы» (жёны декабристов и А.С. Пушкин в творчестве М. Сергеева).

В третий день юбилейной программы прошла также презентация его книги «Разноцветные сказки». Последний штрих – вечер-приём Марка Сергеева.

Восточно-Сибирская правда
просмотров: 541
 Форум

Ваше имя: где живете:
       e-mail:           www:


Введите код:




 Другие статьи


 Поиск Google  

 
Web baikalarea.ru
 Разделы  

Байкальский край
Иркутск
Иркутяне
Альков Леонид
Антипов Александр
Баранов Юрий
Белый острог
Бержинский Игорь
Болсун Елена
Болтенков Вадим Иванович
Бородин Леонид
Бриль Николай
Брюханенко Эдгар
Брянский Валентин
Вампилов
Ведищева Аида
Верещагин Глеб Юрьевич
Вержуцкий Борис
Волков Сергей
Воронов Сергей
Воропай Николай
Гайдай
Герасимов Михаил
Говорин Борис Александрович
Горбунов Геннадий
Григорьева Елена Ивановна
Гурулев Альберт Семенович
Данилов Юрий
Демин Анатолий
Дятлов Виктор
Ераков Николай Петрович
Есиповский Игорь
Жеребцов Гелий
Загурский Николай Матвеевич
Задорожная Елена
Зубарев Сергей
Зуев Эдуард
Кашин Николай Павлович
Кейко Александр
Кербель Борис Михайлович
Козьмин Алексей
Козьмин Феликс
Колчак
Кондратенко Роман Исидорович
Копылов Вадим Георгиевич
Корзун Евгений
Коровин Сергей Александрович
Косенко Павел
Красовский Григорий
Креславский Михаил
Круглов Виктор
Кузьмина Евдокия Константиновна
Лапенков Владимир
Леви Кирилл
Летников Феликс Артемьевич
Лисысянь Игорь
Локхид Оверенд
Любимов Александр
Макаров Борис
Мацуев Денис
Машкин Геннадий Николаевич
Медведев Герман Иванович
Мелентьев Лев Александрович
Михаил Фомин
Михасенко Геннадий
Молокова Лидия Михайловна
Намдаков Даши
Наумов Игорь
Ножиков Юрий Абрамович
Параничев Юрий
Перевозников Сергей
Писарский Борис
Поздняков Константин
Потапов Владимир
Почекунин Валерий
Пржевальский Николай Михайлович
Рак Владимир
Романов Антон
Ротенфельд Борис
Савельев Николай
Сага Александр
Самсонов Юрий
Сергеев Марк
Сериков Лев
Сибиряков Александр
Синявский Борис Леонтьевич
Скаллер Григорий
Смольков
Таевский Дмитрий
Тарасюк Раиса Ефимовна
Тен Сергей
Тишанин Александр
Устинов Семен
Федоров Алексей
Фефелов Игорь
Филиппов Ростислав Владимирович
Фролов Д.Н.
Хомич Альбина
Хэнк Бирнбаум
Шаповалов Андрей
Шаповалов Владимир
Шахеров Вадим Петрович
Шевченко Валерий
Шерман Семен
Шмидт Сергей
Шпрах Владимир
Щапов Афанасий Прокопьевич
Щербин Валерий
Эмдин Сергей
Юрченко Александр
Язев Сергей
Якубовский Владимир
Янковская Лидия
Боровский Виктор Митрофанович
Меерович Марк
Грачев Михаил
Истомин Геннадий
Мезенцев Дмитрий
Матисон Анна
Битаров Александр
БЫЧКОВ Игорь Вячеславович
Кондрашов Виктор Иванович
Чертилов Игорь
Улицы
Районы
Новые стройки
Общественные места
Примечательные места
История
Культура
Генплан
Мегаполис
Парки, зеленые зоны
Памятники
Памятники архитектуры
Монументальные сооружения
Церкви
Кладбища
Организации
Иркутск день за днем
События
Иркутску 350 лет

 Сергеев Марк

1. Не отдавайте сердце стуже.. История жизни иркутского поэта Марка Сергеева

  Последние сообщения  

  Реклама  


  Друзья и партнеры  


www.baikalsvet.com Светодиодные технологии. Светодиодные прожекторы, светильники. Ландшафтная и интерьерная подсветка.

  Ссылки  



 
Байкальский край


рублей Яндекс.Деньгами
на счёт 41001152209332 (Байкальский край)


89 ms Golden BABR Журнал Вокруг света. Путешествия, приключения, открытия, рассказы, страны, первооткрыватели,
исследователи, география, континенты, сокровища, клады, обои, ссылки, отдых, Крым